Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Содержание

Поделиться

 

*     *     *

 

А.Глазунов "Раймонда" (фрагмент)

 

Моя дорогая принцесса…

    Прошло вот уже четыре года, как я не писал тебе…  Целая вечность…

    Оглянувшись назад, своим улыбчиво-синим взглядом ты наверняка отметишь, как изменилось все вокруг нас за это время. А мне, почему-то, до сих пор, помнятся твои широко распахнутые глаза в тот момент, когда я шепнул что-то важное, немыслимое для тебя тогда – четыре года назад…

    Я, право, не знаю, какому Богу молиться, к стопам кого припадать в благодарность за то "знакомство по касательной", так легко произошедшее между нами…

    Я уже не пишу, как прежде, запоем и взахлеб – не хватает времени, да и запас чувств медленно истощается. Веретено жизни закружило нас, разнесло, столкнуло с другими людьми. Но, несмотря на это, занавес раздвинут, сцена свободна, она ждет нас, ибо в этой постановке – мы с тобой  главные герои…

    "Тихо-тихо, тонко, нежно звенят колокольчики… Дзинь-дзинь… Дзинь-дзинь… Звуки нехотя разносятся по воздуху, с трудом преодолевая занавесь падающего снега… Ночь. Луна высоко светит над блеклой, белой  равниной; звезды потерялись в небе, перепутались в моей голове…

    Я люблю тебя… Мне кажется, что в твоих волосах спряталось счастье и я ищу его своими непослушными руками, пропуская сквозь пальцы вечность.

    Ты ровно дышишь, ты спишь, заслушавшись сказкой, кем-то рассказанной на ночь. Покрывало свернулось калачиком на кровати, где твои разбросанные, закинутые за голову руки розовеют в свете ночника…

    Дорогая, любимая женщина, как мне объяснить, что счастье мое, только что родившись в тебе, уже нежно шепчет, что скоро, очень скоро ты очнешься от своего сна и развеешь этот мираж…

    Не просыпайся, не надо… Тебе очень идет этот сон. Сквозь него мне светит твоя улыбка,  я вижу, как стелется твое дыхание, как плавно вздымается грудь, как мягко плывут твои мысли. Перекатывается серебром твой смех, я слышу наши голоса из  прошлого. Они ведут неспешную беседу о будущем, о том, какими мы станем. Синяя метель уносит их куда-то ввысь, оставляя нам лишь звон колокольчиков… Дзинь-дзинь… Дзинь-дзинь…  Как быстро подходит к концу наше свидание. Я глажу тебя по волосам, в которых так и не успел отыскать свое счастье. Ночь отступает, туман нашей встречи медленно тает, звуки постепенно рассыпаются, рассыпаются, рас-сы-па-ют-ся…"

 

    Р.S.  Подойди к окну. Ты видишь, как идет снег?  Мой любимый снег, он напоминает мне тот тополиный пух, который окрестил нашу с тобой встречу…

 

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

 

    Мне  всегда было сложно начать новую повесть. Оставаясь во власти предыдущей  я простаивал на месте месяцами, будучи неспособным написать даже полстраницы. Временами появляющееся  ощущение необходимости взяться за ручку и придвинуть к себе лист бумаги быстро улетучивалось из-за какого-нибудь бытового пустяка. И  был ли это не вовремя зазвонивший телефон, или бестолковое сообщение на пейджер – в одно мгновение вдохновение улетучивалось покидая незадачливого меня еще на несколько недель.

    Порой, я насильно накрапывал пару-тройку малопонятных, но многообещающих абзацев, которые впоследствии так и оставались всего лишь парой десятков строк не родившегося "шедевра". Не было идеи, сюжета, я ощущал лишь периодическую тягу к описанию своих чувств и только. Мне надолго запомнились удивленные глаза сестры, когда я обратился к ней с просьбой придумать сюжет для новой повести…

-      Конечно же, повесть должна быть про любовь, по жанру – мелодрама, с кучей пикантных подробностей и смертью одного из героев в конце – язвила Анна, (она читала детективы и фантастику).

-      Ну, а что же другое? Мне сложно заставить себя писать про будни горняков, или работу патронажной службы города, (при всем уважении к этим людям), а пошленькие детективы и "фэнтези" -   не мой профиль.

-      Ах, у меня куча проблем, извини, ты не вовремя…

-----------------------------------

    Моя предыдущая повесть имела некоторый успех, поэтому публика настойчиво требовала либо продолжения, либо чего-то нового, но непременно в том же духе. Поверьте, я не был против, однако…

    Однако, как-то днем, (вопреки романтическим вечеру, или, что еще хуже - ночи), я заперся у себя в кабинете, включил "Enya", и выпив три рюмки водки, принялся вертеть в руках кокетливую ручку – подарок одной читательницы…

    Я включился оттого, что затекла рука над полностью исписанным листом бумаги. Боюсь, Вы хотите  прочесть его.  Пожалуйста…

 

 

Enya  "La Sonadora"

 

    "…Алкоголь обостряет мои чувства, звуки дымятся, растворяются, расслаиваются в тишине. Хор затихает. Небо давит своей массой на землю, заставляя испытывать тяжесть собственных мыслей.

    Глаза закрываются, и легкий сон, порхая Набоковской бабочкой летит на меня, махая своими радужными крыльями… Цветовая гамма плывет перед глазами, смещается, сочетаясь в единое непонятное таинство, полностью меня поглощающее. Время потерялось, тело ушло; меня затягивают блики цветов и вот  уже я порхаю своими мыслями от одного цветка к другому, жадно пью нектар цветовых ощущений, аромат чувств.

    Краски меняют свои формы, размываются, сливаясь в моем сознании в единый поток переживаний. Трансформация цвета в звук - обратна. Переходные стадии незаметны, едва различимы, но они существует – я знаю это…

    Рука устает писать на весу, действительность подменяется галлюцинацией, но сердце не обманешь. Оно все также волнуется, реагируя на малейшие колебания воздуха и света… Я почти не чувствую себя…

    Ручка задумчиво выводит расплывчатые буквы на бумаге, все дальше и дальше уводя меня по строке в неизвестность… Именно там, за горизонтом этого миража мы обязательно с тобой встретимся. Иного быть просто не может…"

  

1

       «Ежегодно в Лонгсвиллский университет на обучение поступает семьсот студентов: из них – двести на отделение второго высшего образования, по сто человек на юридический и экономический факультеты соответственно. Средний возраст лиц, получающих второе высшее образование – тридцать два года, семьдесят три процента указанной категории – женщины.»

    (Из статистического доклада Департамента образования Земли  «Северная Московия» за прошлый год.)

 

    Два года назад, одним запотевшим осенним утром, мой заболевший товарищ - преподаватель соседнего факультета, надрывно кашляя в телефон, попросил прочитать за него лекцию на одном из отделений второго высшего образования.  Без особого желания, мысленно чертыхаясь, я все же согласился помочь коллеге.

    Все факультеты чем-то похожи друг на друга.  И не только тем, что везде есть свой декан и его заместители, заведующие кафедр и старшие преподаватели – не только. На экономическом, где мне предстояло выступить, ровно как и на юридическом, где преподавал, еще с незапамятных времен существовали негласные правила, придерживаться которых был обязан каждый – будь то студент или преподаватель. В Лонгсвиллском университете, в штате которого мне посчастливилось тогда состоять, таковыми правилами являлись установки нашего декана – профессора Максимилиана Гурвеля – крепкого старика, отполированного временем, от глянца на лысине, до блеска на седалищной части брюк, которые, как представлялось, были у профессора в единственном экземпляре. Сам «глобус», как звали декана за круглую, не покрытую волосом голову, был добродушным, порядочным человеком старой формации, в котором удивительно уживались прелестные реверансы прошлого с современной жаргонной лексикой. Мы – преподаватели и обучаемые, любили старика за искренний, живой  ум, (в последнее время все чаще дававший сбои), и обезьянью верхнюю губу, которая уморительно дергалась, когда профессору случалось смеяться. Одним из постулатов нашего университета был тезис о недопустимости личного контакта преподавателя со студентом. Под личным контактом понимались интимные отношения полов, с целью решения проблем обучения. Правило было принципиальным и действовало как в одну, так и в другую сторону. Нарушители безжалостно увольнялись или отчислялись, (в зависимости от имевшегося статуса). Их отношения предавались огласке и повторное устройство в университет им было запрещено. Подобные правила действовали на всех факультетах общим числом в десять единиц. К слову, наш университет, пользовался устойчивой популярностью не только у зажиточных фермеров, но и у обеспеченных людей, отдававших своих детей для коррекции интеллектуального и нравственного развития.

    За неполные шесть лет своей работы в Лонгсвилле, мне удалось защитить кандидатскую диссертацию в области Обязательственного права, получить должность старшего преподавателя на кафедре Гражданского права, и набраться некоторого опыта, столь необходимого для работы со студентами. Я был не женат, жил в снимаемой квартире, что в старом доме на Nabokoff-авеню и единственным страстным хобби имел литературное творчество. В ту пору мне было тридцать два года. Мои товарищи – преподаватели по университету, втайне, считали меня неудачником, единственным достижением которого было всё то же литературное творчество, приносившее мне изредка финансовое успокоение и местную известность.  Как преподаватель я не блистал, возможно, из-за того, что искренне сомневался в способностях тинейджеров понять весьма запутанный материал целого блока предпринимательских дисциплин, кои читал на факультете. Видимо, из-за этого я не утруждал себя особой подготовкой к лекциям, которые, как следствие, проходили серо и однообразно. Возраст студентов в 16-21 год тяготил меня как человека и преподавателя своей несдержанностью, наглостью, неумением прилично себя вести, при всем при том, что, в массе своей примерно одинаковых остолопов попадались некоторые светлые головы.

    Мне сложно было побороть свое отношение к обучаемым, несмотря на четыре года работы юрисконсультом в юридической консультации, и время своей службы в ставшем уже родным университете. Может быть, все это и послужило основанием моего прошения на имя М. Гурвеля о переводе меня, с целью преподавания, на отделение второго высшего образования нашего факультета. Там, среди взрослых людей – своих ровесников и лиц постарше я, наконец, успокоился и даже почувствовал некоторое воодушевление в процессе работы.

    Будучи по натуре лентяем, я не ставил перед собой цели по защите докторской диссертации и не метил на место заведующего кафедрой Гражданского права мисс Элеоноры Тремел, (ударение на последнее "е"), - пятидесятилетней вдовы, женщины, безусловно, талантливой и патологически забывчивой. Необходимо отдать должное, - "мама", как ее за глаза называли, имела наряду с должностью, звание профессора, которым тяготилась, (по ее собственным словам), и частенько подумывала (вслух) об уходе в отставку, о чем благополучно забывала на следующий день. Несчастная женщина - сама того не понимая, она давала основания для борьбы за свое место некоторым особо честолюбивым преподавателям, к числу которых, я, слава Богу, не относился.

    Подъехав в университет на такси, (личное авто по идейным соображениям иметь мне претило), при входе, я нос к носу столкнулся с "глобусом", путавшемся в полах собственного пальто, безуспешно пытаясь поймать за хвост висевший сзади пояс.

-        Доброе утро, мистер Гурвель!

-      А, Андрей, здравствуйте-здравствуйте. Не иначе, как  Вы направляетесь провести лекцию за Квасницкого, на экономическом факультете? Да-а, бедняга-бедняга, заболел.

    (Знал бы добродушный профессор, чем заболел Антонин Квасницкий, не стал бы так переживать. Как всегда, упился в уикенд, и теперь симулировал кашель в начале недели. Антонина я знал как "облупленного" – вместе учились в Солльском университете лет девять назад. Недавно его бросила жена, уйдя к "свободному" художнику, и мой товарищ никак не мог остановиться от заливания своего горя алкоголем. Удивительно, как он еще умудрялся преподавать в Лонгсвилле? (к моим нотациям Антонин был глух).

-        Да, профессор.

-      Ну, удачи-удачи - декан любил повторять слова дважды, за что  студенты младших курсов, впридачу к "глобусу" окрестили его еще и "логопедом".

    Войдя в лекционный зал, я застал его переполненным студентами.

 

2

    Когда впервые стоишь перед аудиторией незнакомых людей, еще не успев охватить взглядом особенности некоторых лиц, не успев выделить наиболее яркие, запоминающиеся из них, то чувствуешь, как взгляды сидящих ощупывают твою фигуру, глаза, нос, губы, волосы; чувствуешь, как ищут в тебе струны, на которых впоследствии можно было бы сыграть. Если бы каждый взгляд можно было выразить звуком, я непременно оглох бы еще до начала  лекции.

    Окидывая взглядом аудиторию практически невозможно было предположить, что та, четвертая справа, в пятом ряду и будет тем смертоносным демоном, который подомнет меня под себя. Она и сама не знала своих сил, своей власти, да, и я толком ничего не предполагал.

    Нет, конечно же, я никоим образом не отметил ее из потока студентов которым, нужно сказать, весьма посредственно прочитал лекцию. Слабость своего повествования за кафедрой мне пришлось расцветить примерами из практики, бывшей у меня до определения преподавателем в университет. Похоже, это было единственным, что не давало студентам безнадежно заснуть в течение этих трех часов. Однако, самое интересное ждало меня впереди. На небольшом перерыве между часами, который дается лектору и слушателям для десятиминутного отдыха от общества друг друга ко мне, стоящему у окна в коридоре подошла молодая женщина с шапкой мелированных волос.

-      Простите, Андрей, а как долго Вы занимаетесь адвокатской практикой? (мои дорогие читатели, опрометчиво теряющие со мной свое драгоценное время – я даже  не узнал ее, сидевшую четвертой в пятом ряду полтора часа со мной в одной аудитории.)

-      Простите, как Вас …

-      Мари.

-      Мари, вынужден Вас разочаровать – я не адвокат, а просто бывший юрисконсульт – ныне старший преподаватель кафедры Гражданского права соседнего факультета. А с чего Вы взяли что я – адвокат ?

-      Исходя из примеров, которые Вы приводили. (поправила волосы, заглянула мне  в глаза)

     В отличие от моих – болотного цвета, глаза у Мари были серыми. Я успел поймать в них пару ржавых искорок, разлетающихся в разные стороны от ее зрачка. Смотрела она на меня открыто, без тени смущения, свойственного некоторым изнеженным и стеснительным натурам. В тот день, в ее лице мне запомнилось немногое: маленький аккуратный носик, хитренькие губки и то серьезное выражение лица, с которым я потом часто сталкивался.

-      Спасибо за оказанное доверие, но, к сожалению, сейчас я не работаю в юридической фирме и растерял свою частную практику…

-      А может, у вас есть знакомые адвокаты? (поправила сумочку на плече)

-      Мари, извините, время перерыва подходит к концу, если у Вас останется желание, дождитесь меня после окончания лекции – мы переговорим.

-      Да-да, конечно, спасибо. (перемнулась с ноги на ногу, повернулась и пошла к аудитории).

    Признаюсь, я с удовольствием следил за ее фигуркой, (естественно, она это знала). Помню мягкий контур плечей, ленточку талии, волнующий задик и стройные ножки. Сколько в ней было? Сантиметров сто семьдесят – сто семдесят семь; лет тридцать пять – тридцать семь; муж и любовник, либо ни того ни другого… Мои прогнозы почти оправдались. Почти. С точностью наоборот. (Прогнозы в отношении женщин – неблагодарное занятие). Откуда мне было знать, что Марианна Бурнье, она же -Мари, сожительствовала с Гербертом Шатровым – владельцем  цветочной фирмы  в нашем городе и имела от него дочь пяти лет. Откуда мне было знать, что встреча в коридоре университета будет иметь куда более чем обычные последствия для нас обоих? Откуда?…

    Мы стараемся не верить в случайности, сами за собой не замечая, что старательно запоминаем их для дальнейшей увязки с тем или иным произошедшим событием…          

 

3

    По окончании лекции, выйдя в коридор, я никого не застал. "Значит, видимо, так нужно", - пронеслось у меня в голове по пути в гардероб. Набросив плащ, надев шляпу, я простился со швейцаром и, минуя фойе, вышел на улицу. У витой решетки университетских ворот, прячась под розовым зонтом от начинающегося дождя, в сером плащике, с черной сумочкой через плечо стояла Мари.

-      Мари, почему Вы не дождались меня в университете?

-      Я не хотела Вас компрометировать, Андрей, (виновато улыбнулась, повела плечами).

-      Да, бросьте… В какую Вам сторону?

-      Мне вдоль Зигфрид-стритт, до конца Гумберт-авеню.

-      Пойдемте, я Вас провожу, а заодно и поговорим.

-      Спасибо.

    Она нерешительно взяла меня под руку, а я перехватил ее зонт так, чтобы дождь не лил на нас обоих.

    Банально? Да. Простенько, но со вкусом. В жизни все так и происходит – без радужных пузырей, звуков фанфар и дождя из лепестков роз. Обыденно, без прикрас, будто бы нехотя, со всеми нами случаются самые разные вещи, которые мы, писатели, почему-то стремимся разукрасить красками неожиданности на фоне предопределенности свыше и фатальности судьбы, ("мощно задвинул, Анатольевич - внушает").

    Стараясь не промокнуть, сторонясь пролетающих мимо машин с их неизбежными брызгами, мы шли вдоль по  Зигфрид-стритт на север города.

    Я думаю, что читателю будет противно, со стопроцентной уверенностью предположить, что я пригласил Мари в кафе, заказал там по порции, конечно, Мартини, чем ознаменовал сближение героев этой повести. Не дождетесь. Мы продолжали выписывать замысловатые маневры обходя большие и смело шлепая по малым лужам. Осень, знаете ли…

    В истории, о которой мне поведала Мари, тоже ничего особенного не было.

 

4

    Герберт Шатров – сорокатрехлетний лысеющий мужчина был закоренелым педантом. Пятнадцать  лет назад он закончил сельскохозяйственную академию, получив степень бакалавра в области ботаники. Искренняя любовь к цветам, так причудливо уживавшаяся в нем с ортодоксальным порядком, дисциплиной и работоспособностью, доставшимся ему в наследство от предков – поволжских немцев из восточной Московии, в итоге, принесли ему состояние и стабильное положение  в кругу влиятельных бизнесменов нашего города. И хотя Лонгсвилл был невелик – всего три – три с половиной миллиона жителей, считаться  одним из денежных мешков в нем было почетно.

    Цветочный бизнес, грамотно построенный на выгодных поставках из Оранжланда и Иммонии – сырьевых колоний нашей страны был успешен и находился в стадии зенита до последней войны на материке. Три года назад, потеряв свои цветочные плантации Г.Шатров бросил бОльшую часть накопленных средств в ресторанный бизнес, однако, не будучи сведущим в новой для себя области, быстро прогорел  в условиях последнего экономического кризиса. Коммерческая звезда Герберта непременно закатилась, если бы не перспектива наследства, недавно скончавшегося при странных, и до сих пор не выясненных обстоятельствах отца – Эриха Шатрова, вдовца семидесяти пяти лет от роду.

    Поскольку смерть была внезапной, завещания не существовало, (по слухам, находилось в стадии разработки), возник вопрос о  разделе имущества.

    Мы шли уже по Гумберт-авеню, я слушал рассказ Мари внимательно, не перебивая. Говорила она с легчайшим немецким акцентом, ощущавшемся в произношении ею твердых согласных. Рассказ был четким, хотя и несколько затянутым.

    Детей у Эриха Шатрова было двое: Герберт и Алиса – моложе своего брата на шесть лет. Их мать – урожденная Штайн, умерла при родах Алисы, оставив двоих детей на воспитание отцу, который так больше и не женился.

    Алиса, в отличие от брата, (по натуре личность очень живая и общительная), избрала своей карьерой театральное искусство и кинематограф, благо внешность доставшаяся  ей от матери  была  более чем  привлекательной. Кинодивой она не стала, хотя ее личико частенько мелькало на экранах кинотеатров, особенно в западных землях от столицы. Жизнь Алиса вела творческую, как в прямом, так и в переносном смысле, результатом которой стали два аборта и женское бесплодие, как следствие.

    Герберт же, к моменту знакомства с Мари уже был разведен и имел от брака сына пяти лет. Его бывшая жена – Ирма, урожденная Ласкина, будучи старше мужа на три года, в свое время, работала в муниципалитете одного  из центральных районов Лонгсвилла начальником департамента патронажной службы. После свадьбы с Гербертом ей  пришлось оставить службу, дабы избавить себя от возможных  обвинений в лоббировании, ставшего уже семейным бизнеса. Ирма была привлекательной, умной женщиной, самостоятельно добившейся своего положения, где интригой, где кроватью, где элементарным везением. Их шестилетний брак с Гербертом рассыпался из-за взаимных претензий: жены к мужу - связанных с нежеланием его участвовать в воспитании  сына и подозрительной загруженностью работой, особенно по вечерам в фирме; мужа к жене – всвязи с любовными похождениями последней (в суде доказано не было). Короче, виноваты были оба, и небезосновательно. Отсудив треть тогдашнего состояния своего экс-супруга, Ирма Ласкина открыла магазин нижнего белья, что на Кальман-стритт, который приносил небольшой, но стабильный доход; определила сына в частный закрытый колледж, и продолжила поиски спутника жизни – все-таки, сорок три года… Узнав о смерти бывшего свекра, госпожа Ласкина заявила  права на наследство в интересах своего сына.

    Таким образом, ситуация, описанная Мари складывалась следующая: сын, его бывшая супруга, дочь – все претендовали на наследство скончавшегося Эриха Шатрова. Пикантность ситуации заключалась в том, что до сих пор, еще никому не была известна причина смерти наследодателя – следствие по делу продолжалось.

    Дождь уже закончился, выглянуло скромное октябрьское солнце – мы стояли у ворот приличного особняка, что в конце Гумберт-авеню. Ситуация была мне ясна, удивляло одно, почему все это Мари рассказала именно мне, обыкновенному старшему преподавателю, не адвокату; и именно сегодня, когда я подменил Квасницкого?

-  Мари, почему Вы все это рассказали мне, и именно сегодня?

-      Я наблюдала за Вами несколько месяцев, все ждала удобного случая, и вот, он представился.

-      Но, почему я? Почему Вы не обратились в адвокатское бюро, - я искренне был удивлен.

-      Вы мне нравитесь, - глаза Мари смотрели на меня пристально.

-      И все?

-      Нет. Вы мне очень нравитесь. Скажите, Андрей, почему Вы до сих пор неженаты? – теперь она улыбалась мягкой  улыбкой.

-      Разве это имеет отношение к делу?

-      Пожалуй, да. Я навела о Вас необходимые справки, это было сделать нетрудно. Дело в том, что Вы единственный, поверьте, единственный из всех юристов нашего города, который ни разу не был женат.

-      А при чем здесь это? - я перебил Мари.

-      Андрей, я назначаю вам свидание в ресторане Хашимото, сегодня, в девятнадцать часов, он расположен в западной части города. Обязательно приходите, мы обо всем поговорим, тем более что Вы любите японскую кухню. Сейчас, извините, я должна идти.

        Она еще раз улыбнулась, проскользнула в калитку старинной ограды и, помахав на прощанье рукой, двинулась в сторону крыльца. Дойдя до него, Мари обернулась, и еще раз помахала мне своей затянутой в черную перчатку ладошкой. 

5

    Придя домой, переодевшись и выпив чаю я закрылся у себя в кабинете с одной единственной целью – выяснить, что стоит за всем произошедшим.

-        Почему я не женат?

    Я часто задавал себе этот вопрос, и также часто не отвечал на него. Может потому, что боялся ответа, или, вернее, не находил его вообще. Отметая возможные предположения читателей в моей мужской несостоятельности, хочу сказать, что женщины интересовали меня всегда, особенно немного старше по возрасту. Каких либо трагедий  в любви я не испытывал, представительницы прекрасного пола в моей жизни появлялись также  неожиданно, как и исчезали.

    Сколько себя помню, обычно, женщины меня бросали. Заинтересовывая их поначалу, и разжигая интерес к общению, впоследствии, я не мог удержаться на прежнем уровне. В моей жизни было четыре женщины доставившие мне особую радость любви и, как следует, особую боль при расставании. С последней из них – Анной, тридцатипятилетней блондинкой я простился около года назад. В свое время, познакомившись с ней в Варшаве, где проходил переподготовку, спустя полгода я подумывал об окончании своей холостяцкой карьеры, предполагая покупку какого-нибудь коттеджа в окрестностях Лонгсвилла и жизнь в окружении турецких гвоздик, чистого воздуха и симпатичной Анны. Однако…

    Расставались мы с ней  тяжело и долго. И только тогда, когда мне стала ясна моя роль - быть бесплатным юридическим приложением к ее жизни, я оставил попытки обустройства  личного вопроса. Помню наш последний разговор после совместного посещения общих знакомых в Варшаве. До отхода  поезда Анны оставалось несколько часов, (она жила в дальнем пригороде),  и я предложил ей зайти  ко мне в гостиницу, где снимал номер. Анна же, напротив, хотела посетить какую – то второстепенную подругу с которой не виделась целый месяц, (целый месяц!).

-      Дорогая, наша следующая встреча теряется за горизонтом ближайшего будущего, попросту говоря, - я не знаю, когда мы еще увидимся.

-      Ничего страшного,  когда-нибудь встретимся…

-      Подожди, но ведь все должно закончиться по- другому…

-      Как? Зачем?

-      ?!

-      Зачем нужно все это? Ты хочешь, чтобы я зашла к тебе, мы занялись сексом, и вот  только тогда это будет красиво?

-      Ну, в общем, да…

-      Нет… Я прошу, не обижайся на меня, не надо… 

    Моя переподготовка подходила к концу и, в принципе, в наших отношениях все было решено, даже если бы мне и пришлось остаться, но я почему-то  думал, что может быть, все-же, несмотря ни на что, вдруг…

    Примерно подобная история произошла со мной три года назад, с той лишь разницей, что события происходили в Лонгсвилле, а в качестве пассии выступала ровесница.

 

Лотта

    Я никогда не дарил ей цветов… В нашей истории, довольно сумбурной и несуразной, им почему-то не нашлось места. Она не обижалась. Обижаться было вообще не в ее характере. Всегда ровная, выдержанная, она, порой, раздражала меня своим спокойствием, в минуты наших размолвок, становившимся убийственно-холодным. Только в кровати, в минуты наибольшей близости, наибольшего проникновения друг в друга, скорее духовного, чем телесного, я видел, слышал, ощущал ее настоящую – мою Лотту...

    В том году я заканчивал курс лекций в университете, и уже собирался отправиться на каникулы в Австрию, когда необходимость направила меня в музыкальную библиотеку города. Перед отъездом на курорт я хотел собрать и изучить материалы о смерти А.Вивальди, за биографию  которого  опрометчиво взялся около года назад…

    Она любила Скрябина, его тяжеловесные, проблематичные для слуха обывателя музыкальные пассажи. Она читала воспоминания современников об этом странном русском, когда я, зацепившись за ковровую дорожку, с размаху налетел на ее стол, выронив свои, и упав на ее книги… Тем же вечером мы уже сидели в малозаметном ресторане на окраине города, подальше от студенческих языков и преподавательских взглядов.

    Лотте было двадцать девять. Последние четыре года она работала служащей в одном из банков Лонгсвилла. Меня откровенно удивляла ее поразительная способность моментально находить суть, схватывать самое главное практически во всем. Знали бы вы, как не вязалась эта черта с ангельски-детским, наивным  выражением ее личика.  Как водится – большие удивленные глаза, пушистые ресницы, и весь остальной, почти стандартный набор  общепризнанных красавиц. Расчетлива была до умопомрачения, впрочем, бывали и проколы.  Помню, однажды Лотта, с удивительной легкостью рассталась с сотней евро, подав их какому-то бродяге. «Он такой жалкий» - прокомментировала она. Я был ошарашен – видимо, не все потеряно… Но, как бы то ни было, Лотта была современной женщиной.

    Не знаю, что нас так сразу сблизило… Наверное, вся та же банальная разница в характерах, образе жизни, которая в самом начале общения слишком притягательна.

     Мне до сих пор неизвестно, какие чувства испытывала ко мне Лотта, да и испытывала ли вообще. Сложно было заглянуть во внутренний мир женщины, тем более такой… Череда случайностей, закономерностей, произошедших с нами, была, пожалуй, шуткой, своеобразным розыгрышем судьбы; по крайней мере, я оценил все произошедшее именно так…

    Мне нравилось, когда она злилась, а это бывало нечасто; когда заколка срывалась с волос и летела в стену, когда ноздри маленького носика раздувались, обдавая меня теплым воздухом. Взгляд становился пронзительным, кулачки сжимались, скулы резко выделялись на некогда приятном лице… Как я мог сказать ей в такие моменты о том, что она прекрасна? Чувство злости одухотворяет самые обычные лица.

    Сложно, очень сложно было справиться с ней в минуты ее возбуждения. Была ли то радость, злость, восхищение, или что-либо другое…

    Мы общались недолго, всего пять месяцев, но за это время у меня была возможность убедиться в силе ее эмоций и переживаний. Что у нее только не летело в стену: заколки, книжки, стаканы… Впервые, столкнувшись с ее подобной реакцией, я был удивлен тому разгону, ярости и неподдельной реакции, с которой происходили эти редкие эмоциональные всплески.

    Что же касается сумбура, то он действительно присутствовал в наших отношениях, несмотря на всю выдержку Лотты. Мы, то ссорились, ругались до ору, (обычно с моей стороны), и битья посуды, (со стороны Лотты), то готовы были идти на безумства ради друг друга. Как-то раз, на просьбу Лотты купить ей «много-много шоколада», (очень любила его, я, предварительно сделав заказ, наполнил им, горячим, ванную, в которую мы чуть позже и сели, оставшись вполне довольными друг другом… Да, много было всего… Меня всегда забавляли ее сексуальные причуды – ей нравился нестандартный секс, причем, она даже предпочитала его общепринятому; просила, чтобы я читал ей свои лекции во время плотских утех, и.т.д,  и .т.п…

    Мы встречались у меня, она приходила утром, или под ночь, случалось подшофе, (любила Кампари), и, мурлыкая под нос какой-нибудь мотивчик, сразу прыгала на мою кровать…

    Мне до сих пор ничего не известно о мужчинах Лотты. Несомненно, они были, возможно, даже одновременно со мной. Мне не хотелось этого выяснять, наверное, потому что я боялся конкуренции… Наверное…

    Что было между нами? По крупному счету – ничего. Тривиальный интерес, изначальное желание общаться, пожалуй – все. Естественно, что рассчитывать на длительные и глубокие отношение между нами, мне не приходилось. Хотя… Хотя, иногда мне  казалось, что будущее у нас все же есть. Происходило это в редкие минуты единения, которые бывали обычно после скандалов. Однажды, после особо громкой ссоры, возникшей, как обычно из-за пустяка, когда и мне и Лотте  наши отношения показались оконченными, она, вдруг, разревелась как девчонка и повисла у меня на шее… Сквозь слезы, всхлипывая и шмыгая носом, она призналась мне в любви…

    Я стараюсь не верить женщинам, но тогда … тогда я поверил ее словам…

    Семестр в университете подходил к концу, и я предложил Лотте отдохнуть в Австрии. Стояло жаркое сухое лето, курорт манил, и мне казалось, что нам обоим стоило развеяться. Каково же было мое удивление, когда Лотта наотрез отказалась ехать со мной…

-      Что я там буду делать в твоей Австрии? И еще, этот противный немецкий…

-      Лотта, говорил я, мы прекрасно отдохнем, подлечимся, чем тебе не нравится курорт? Солнце, воздух, природа… Что ты видишь в своем банке? Опять же музыка… Ты знаешь, что где-то в Вене похоронен великий Вивальди?

-       Твой Вивальди – ширпотреб для обывателя.

-       ?!

    В общем, мы поругались…

    Мелкие обиды, такие незначительные, мимолетные, кажется, не имеющие никакого серьезного значения, тем не менее, часто носят роковой характер. Пустяковые разногласия, рождающие легкое непонимание, вырастающее в раздражение, впоследствии становятся большой проблемой. Так случилось и с нами…

    Я улетел в Австрию, а через неделю получил открытку из Лонгсвилла: «Я ужасно по тебе соскучилась, хочу к тебе, хочу тебя, хочу все-все.» Мой ответ был прост «Прилетай».

    Такой счастливой, такой женственной я не видел Лотту никогда.

-      Ты прямо светишься изнутри. Что случилось? – спросил я ее в аэропорте.

-      Я люблю тебя…

Я был озадачен еще раз. Лотта упрямо  ставила вопрос о моем доверии к ней. Может, действительно, любит? Мне сложно было найти ответ.

Мы провели прекрасную, чудную неделю, сравнимую только что с медовым месяцем молодоженов. А, может, мы и были ими в то время? Хотя бы в те дни…

Через некоторое время, без всяких видимых причин Лотта засобиралась домой.

-       Прошу тебя, останься.

-       Нет-нет-нет, мне срочно нужно в Лонгсвилл.

-       Зачем?

-       Андрей, выдохнула она мне в лицо, тебе все равно этого не понять…

-       Лотта, что за ерунда, скажи мне, наконец, нормально, почему ты уезжаешь?

-       Не скажу, извини…

-       Ты злая, хитрая и жестокая женщина – сорвался я.

-       Хорошо – она развернулась и вышла из номера…

    Все! К черту! Немедленно прекратить отношения с этой сумасбродной девчонкой.

    Успокаивался я долго. Отдых был смазан: солнце не грело, природа не радовала, работа над Вивальди стояла. В таком настроении я провел остаток каникул. Когда вернулся домой – все образовалось: преподавание отнимало много времени, работа над книгой продолжилась. Про Лотту я старался не вспоминать…

    Она так и ушла, осталась в моей памяти как странная, удивительная женщина, мои отношения с которой были похожи, скорее на недоразумение, чем на полноценный любовный роман. Потом, спустя некоторое время, я узнал, что она уехала из города… Куда-то за океан… Куда, не знаю…

Недавно, разбирая свои вещи, я обнаружил в них платок Лотты. От него почему-то пахло ванилью…

 

6

    В ресторане, куда я по привычке опоздал, было многолюдно. Сдав свой плащ и шляпу швейцару, войдя в общий зал, я сразу заметил  Мари, одиноко сидящую за столиком. Пока я пробирался к ней, официант, услужливо подлетевший к моей даме учтиво предложил ей меню. Судя по всему, Мари пришла не намного раньше меня.

-      Здравствуйте Мари, извините, я опоздал.

-      Ничего страшного, Андрей, Вы почти всегда опаздываете.

-      Откуда Вам это известно?,  - удивился я.

-      Неважно, давайте-ка лучше обсудим наш заказ. Что Вы будете пить?

    Мне всегда было интересно наблюдать за женщинами в момент заказа. Обычно, это делает мужчина: деловито, с небольшими паузами, быстро, порой, даже торопливо. Женщины же, поверьте,  делают это  совершенно иначе. Как бы растягивая удовольствие, мечтательно выговаривая наименования, они смотрят в меню, словно читают любовный роман - медленно перебирая листы, возвращаясь вновь и вновь к прочитанному.

-      Я, пожалуй, выпью водки, грамм 200.

-      А я, остановлюсь на коньяке, грамм 100, - в унисон мне ответила Мари.

 

Заготовки

 - Что читаешь? 

 - Степан Ромовой "Листопад".

 -  Фу, какая гадость. В свое время я был знаком с этим рифмоплетом, работали вместе в одной консультации. Надменная, чопорная и высокомерная личность, ровно как и его опусы, с претензией на элитность. Как-то мы с ним разговорились о творчестве В.В.Набокова, которого он старательно копирует – разругались вдрызг, чуть не схватились. С тех пор не знаемся. По слухам, он сейчас пишет какую-то повесть, с которой хочет стать Пробелевским лауреатом, ну, да Бог с ним.

 

  • Она посмотрела на меня своими холодными серыми глазками, поднялась на цыпочки и поцеловала. Я резко обнял ее, вдавил в стену так, что ее волосы рассыпались и, шумно дыша, продолжил поцелуй. В круговерти рук, волос, беспорядочных вздохов и перехватываний мы узнали друг друга там же, в коридоре, беспорядочно переступая по сброшенной на пол одежде.

 

  • И я понял, что люблю Мари; люблю ее возраст, мысли, тело – все без остатка и оговорок. Меня удивляло, как просто я мог забыть всю ее вредность и неряшливость, упертость и непредсказуемость. Читатель воскликнет – "Уважаемый автор,  нам надоели Ваши роковые женщины, кочующие из повести в повесть на плечах любвеобильных неврастеников!".  Нет, отвечу я, нет, мои дорогие,  Мари - принцесса нашей истории, не была ни женщиной-вамп, ни бизнес-wooman, ни интеллектуалом, ни лесбиянкой. Обыкновенная женщина, коих в нашем городе тысячи. Секрет ситуации кроется, прежде всего, в том, что в каждой женщине живет дьяволица, в каждой женщине спит ангел, (или наоборот, как будет угодно), и в зависимости от того, кого мы хотим видеть из них – строятся все взаимоотношения с противоположным полом в будущем.

 

  • Я хотел Мари ежедневно, мне не хватало ее постанывания в моих объятиях, не хватало ее мягкого задика, округлости грудей и, конечно же таких чудных красивыхволос.

 

*   Мари…

…Хитрая  лисичка с серыми глазками…

…Длинные волосы;

персиковая кожа лица с едва заметными веснушками

на аккуратном прямом носике…

…Улыбчивый ротик, капризные губки…

    Я как слепой, пунктирным движением чутких пальцев набрасываю по памяти твой портрет… Какой же ты была вредной девчонкой (в свои-то тридцать пять лет…)  Впрочем, нет – самой обыкновенной. Это уже я наделил тебя некоторой исключительностью в силу своего ненормального чувства. Как всякой "творческой личности" с присущей ей слабой нервной системой, мне хотелось видеть тебя какой-то особенной, выделяющейся из вереницы женщин, которым я испортил жизнь…

    Этой повести могло и не быть, если бы не ты. Так случилось, что твое присутствие в моей жизни, такое непродолжительное, почти мимолетное, послужило, тем не менее, импульсом для целой гаммы чувств и переживаний.

 

    * Моя маленькая Мари…  Я так отчетливо слышу запах твоих духов, что мне кажется, будто ты стоишь у меня за спиной. Еще мгновение, и ты ляжешь грудью на мои плечи и шепнешь на ухо "Напиши что-нибудь про нас". Прядь твоих волос упадет на лист бумаги и причудливо завернется там дымчатым кольцом… Мне кажется…

 

    * Помнишь, как  появился шрам на тыльной стороне моей левой руки? Мы совсем опьянели от взаимных ласк, когда ты, резко вскинув руки к лицу проехалась острым сапфиром своего перстня по моей коже… Этот шрам мне очень дорог. Когда я смотрю на него мне вспоминается как ты выдохнула судорожное "ах" округлив свои серые глаза. Это случилось на балконе загородного отеля, где мы прятались от  посторонних глаз. Я повесил на косяк балконной двери колокольчик ветра и всю ночь, лежа в кровати, мы слушали нежный перезвон нашей любви. Помнишь? Как я гладил твое лицо пальцами, увлеченно прокладывая маршрут от маленького ушка, через щеку, надбровную дугу, вдоль носа к беспокойным губам и обратно; как прижимал твои прохладные ладошки к своим горячим вискам; как целовал твои аккуратные отточенные ноготки?…

    Ты протерла бордовую борозду на моей руке своими духами, кажется это были "Van Cleef"?  Да,  по-моему…  По-твоему…

    Мари – синяя метель моей любимой зимы. Своим кольцом с сапфиром ты поцарапала мне руку, оставив на ее тыльной стороне длинный шрам, как напоминание о том, что было между нами…

    Мне все кажется, что я до сих пор чувствую запах твоих духов на своих губах, мне все кажется, что ты рядом…

 

    * И было все…

    Я видел, как летали твои пушистые ресницы, как рисовались маленькие полумесяцы в уголках твоих губ, как двигались твои пальцы по моей груди…

    Я слышал, как тянула скрипка в соседнем номере, как танцевали у нас под нее пылинки в свете ночника, я слышал свое имя:

-    Андрей…

-    Мари-и-и…

    Ты щекотала меня своими волосами, я поднимал их пряди и смотрел сквозь них на свет. И в этом хитросплетении линий, черных, палевых, рыжих оттенков, мои мечты путались между собой,  засыпая в прихотливом, волшебном сне…

 

лето 2001 г. – лето 2003 г.

Besucherzahler
счетчик посещений
Яндекс.Метрика
Бесплатный анализ сайта

Политика cookie

Этот сайт использует файлы cookie для хранения данных на вашем компьютере.

Вы согласны?